СТАТЬИ, ЭССЕ, РЕЦЕНЗИИ

«Иисус из Назарета». Фильм Франко Дзеффирелли – рецензия

Олег Меньшиков

«Утомлённые солнцем». Фильм Никиты Михалкова – рецензия

«The Lord of the Rings»: квест и его цель

«Плеск волн, которых здесь нет...» – несколько слов об «Аквариуме»

Долина средневековья. О песнях Вероники Долиной

Марго в Зазеркалье. История и её отражения

«Может быть, мне совсем и не надо героя...» Поэтический мир Николая Гумилёва

О Пушкине

ДОЛИНА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

О песнях Вероники Долиной

Писать о чьём-либо творчестве – занятие, мягко говоря, странное. Но, с другой стороны, как верно подметила синяя гусеница, выбор направления, куда идти, зависит исключительно от места, куда ты хочешь попасть. Поэтому сразу предупрежу: я направляюсь не туда, где всё объяснено, разложено по полкам, пронумеровано и проштамповано – периоды творчества, «основные образы», «трактовки» этих образов «в контексте» историческом, культурном, литературном и прочих.

Меня привлекает совсем другая область.

Поэзия – это гораздо больше, чем вид литературы. Это способ восприятия. Она есть и в настоящей прозе, и в настоящем кино, и в настоящем театре. И в настоящих стихах. И в повседневной жизни, конечно – но тут всё зависит от глаз смотрящего.

Поэзия занимается тем, что, по счастью, невыразимо словами. Она как воздух – в ней живёшь, ею дышишь, смотришь сквозь неё. Она полностью меняет мир, но взять её в руки, рассмотреть, описать – невозможно. А те, кто тоже дышал этим воздухом, поймут с полуслова. Поэтому говорить о поэзии – всё равно что объяснять, как правильно общаться с единорогом.

Но всё же я решила написать этот текст. Потому что в нашей теперешней жизни – переизбыток прозы в плохом смысле, и хочется напомнить, что край, где водятся единороги, на самом деле существует.

Поэтами рождаются. Но по своей природе каждый человек обладает творческими способностями. Другое дело, что не все живут соответственно своей природе. У некоторых она в той или иной степени реализована, у кого-то – мерцает далеко в глубине, ожидая своего часа… Поэтому поэзия и притягивает к себе – она заставляет этот свет в глубине души гореть ярче, возвращает жизни утраченный смысл.

В долинских песнях протоптана отчётливая дорожка между жизнью, которой, условно говоря, живут все – и той, где предметам и событиям возвращены забытые смыслы. Той, где ясно, что эти смыслы существуют. В момент их соединения, в момент перехода из нашего мира в соседний, волшебный – и возникает поэзия. Обращаешь внимание на какую-нибудь мелочь, и мгновенная цепочка ассоциаций сразу делает её особенной.

Я развлечь вас постараюсь

Старомодной пасторалью.

От немецкой сказки в детской

Веет пылью и теплом.

Кто-то их опять читает

И страницы не считает,

И, незримы, братья Гриммы

Проплывают за стеклом.

Тех, кто бывал в этом незримом мире, отличают некоторые общие черты. Неспособность к хамству, органическая неспособность ходить строем. Человечность, частность.

Никаких лозунгов. Поэзии чужда плакатность любого сорта, когда вера подменяется ритуалом, любовь – законом, спонтанность – привычкой, человек – его общественной функцией. Поэтому у поэта нет и не может быть готовых ответов – он ведь не государство и не партия. Позиция у него, разумеется, есть, но в сердце, там, где совесть. И декларировать её без нужды – как-то даже бестактно… Было время, когда поэты были больше, чем поэты, и тащили на себе груз провозглашения общественной правды, но по сути этот груз инороден поэзии, это несвобода…

Хорошо, когда направление в творчестве диктуют лишь эстетические пристрастия. Они весьма не случайны.

– Куда завёз меня мой конь?

Что это за земля?

– Гасконь, господин мой, это Гасконь,

Владение короля.

Веронике Долиной близка эстетика средневековья. А раз близка эстетика – то и мироощущение близко. Речь о поэтическом, мифологическом, сказочном средневековье, где есть рыцарство, замки, множество легенд… но главное – не атрибутика, а суть: возможность аристократизма, то есть умение видеть и разделять высокое и низкое, благородное и плебейское. Вертикаль в ладах с горизонталью, и всё в мире на своих местах. Иерархия общественная соответствует иерархии внутренней.

Новый день занимается,

задаётся легко,

в моём доме снимается

"Королева Марго",

не советские мытари,

рыбьи дети, рабы,

а прекрасные рыцари

на подмостках судьбы.

В таком мире чувствуешь себя как дома. В нём можно раскрыться. Но это не эскапизм, не бегство от реальности. Совсем наоборот: это преображение привычной реальности в более глубокую, в творческую – и, вдобавок, в историческую.

Одно из ключевых слов к песням Вероники Долиной – аристократизм. Они, при всём обилии в них бытовых реалий, в том числе советских, порождены аристократическим сознанием. Когда собственный дом понимается как маленькое королевство, история семьи – как история королевского рода, и жизнь внутри этого дома приобретает соответствующие масштабы.

Не глядеть назад – лучший принцип

И от муки верное средство.

Но, наследные мои принцы,

Что получите вы в наследство?

Для Долиной равно важны два пространства: общекультурное, в котором она прекрасно себя чувствует – там придуманное смешивается с реальным, там и сказочные персонажи, и Жанна Д'Арк, и Марго, и Ла Моль, и короли, и королевы, и рыцари, и нищие, и классики, и современники… А второе пространство – собственная история, собственная культура, собственная жизнь. Дети и родители, родственники, мужчина, любовь…

И всегда в настоящем – отголосок прошлого. Чем отличается старая вещь от новой? Новая безлика, а старая – обросла воспоминаниями, легендами, превратилась в некий знак, в историю. В долинских песнях постоянно возникают вещи с историей, которые многое помнят и напоминают. Старинная миниатюра, флакончик духов, старая скамья и старый дом, мамино фортепиано, книги, записные книжки, письма, черновики, кольцо…

Хорошо бы, чтоб память оказалась конфетной коробкой,

Полной ласковых писем, таких, что вовек не прочтут.

Хорошо бы флакон закрывался фигурною пробкой.

Всё потеряно, всё. А хрустальная пробочка – тут.

Это не сентиментальность, точнее, не только сентиментальность. Это неотъемлемая часть жизни, знаки, с одной стороны, внутренней работы, с другой – движения времени… Всё бытовое пространство у Долиной непрерывно вовлекается в смысловое обогащение, вещи переходят из разряда просто вещей в разряд символов, понятных – в итоге – только посвящённым. А потом – люди уйдут, а вещи останутся и сохранят прошлое.

Так, хороши иль плохи,

но, видно, до конца,

меняются черты, отвердевая…

Стираются эпохи,

срываются сердца,

хранит секреты

полка бельевая.

 

Лет сто, а может двести,

промчатся. Чуть помят,

конверт найдётся,

ведь находят клады…

… Меня на новом месте

порядком изумят

слова: «всё кончено, прощай,

конец баллады».

Возвращаясь к средневековью… Помимо всего прочего, оно, одновременно страшное и прекрасное, полное болезненных и счастливых воспоминаний – отражение высшего мира поэзии. Оно само – поэзия. Но вызывает двоякое чувство: будит память о впитанной, вчитанной в детстве романтике – и при этом, по сравнению с современной жизнью, – очень выпуклое, гротескное, иногда до смешного.

Так что «идеал» получается не идеальный, и отражение «идеального мира» – меняющееся, играющее. Не точное. А точное и не нужно, потому что зазор между сказанным и подразумеваемым – это как раз та дверца, через которую слушатель сам может войти в описываемый мир. Иначе ему туда не попасть.

Оставить пространство для ассоциаций, для размышлений, для озарения, для недоверия – это свобода, а какие без неё песни?..

– Что Вашу Светлость удручает?

Что Вашу Светлость огорчает?

Что Вашу Светлость омрачает?

Вас любит люд и чтит Ваш двор.

– У черни что же за любови?

Всё время вилы наготове.

А двор, – прости меня на слове, –

Что ни сеньор – дурак и вор.

Всё творчество Вероники Долиной пропитано иронией. И эта ирония, как ни парадоксально, – верный спутник искренности. Шут оттеняет короля, не даёт ему самому сделаться шутом. А шутка – защищает искренние чувства от насмешки.

Слова нанижет, глаза завяжет,

Приставит к горлу мудрёный нож.

Ни капли правды тебе не скажет,

Да ты ведь правды и не поймёшь.

Конечно, порой возникает вопрос, а нужна ли любви, искренности и красоте защита? Первым приходит ответ – нет. Зачем защищать чувства высшей природы, самодостаточные и совершенные? Хотя как посмотреть… Вспомнишь о некоторых закономерностях судьбы, о Ла Моле, Жанне Д'Арк и многих других – поневоле задумаешься.

Легальное с летальным рифмовать –

Осмелюсь ли – легальное с летальным?

Но рифмовать – как жизнью рисковать.

Цианистый рифмуется с миндальным.

До поры до времени всё хорошо. Но слишком яркий свет – это всегда опасность. Ирония тут – незаменимый помощник, она меняет жанр и место действия, уводит от потенциальной трагедии. Идущему прямо вверх, к Небу, без сомнений и колебаний – ирония не нужна. Но живущему в этом мире – необходима. И особенно необходима тому, у кого есть собственное королевство.

Ведь если подняться над иронией и посмотреть, о чём, собственно, речь, что ирония прикрывает, какова цена её отсутствия, – картина выходит не слишком радостная…

Вечное притяжение и борьба высокого и низкого, тонкого и плотного, нежного и грубого. Поэт, пропускающий мир через своё сердце – и мир, уничтожающий поэта за его раздражающую чистоту и хрупкость – а потом, когда дело сделано, смутно, неповоротливо осознающий, что была совершена ошибка… Хотелось бы думать, что это трагическая случайность – но нет, закономерность: Иисус – распятие, Жанна Д'Арк – костёр, поэты – репрессии… «Кому бессмертную любовь в наш век бесслёзный?»

Государь мой! Веянье крыл.

Государь мой! Слёз не утру.

Всё Ты мне открыл, лишь одно сокрыл

От меня – как я страшно умру.

И причина этого не в политике и прочих частностях. Она гораздо глубже, в самом устройстве этого мира. В том, что грубая материя не выносит света. В том, что настоящая красота проникает в самое сердце тьмы, на которой держатся все земные механизмы – государственные системы, жажда денег, весь этот огромный круговорот, вся его инерция. А чистая красота, принципиально не желающая защищаться, вызывает самую большую ярость. На самом деле, в конечном счёте – она неуязвима. Только там, вверху. Не здесь, не на земле. Увы.

Если бы поэзия, на вид безобидная, создающая свои сказочные миры, не обладала силой, она не вызывала бы такую реакцию. Она обладает силой, причём огромной, превосходящей всю беспощадность мира. И закономерно, что когда она фокусируется слишком ярко в одной точке – по ней неизбежно следует удар. Тем более жестокий, чем ярче был свет.

Поэтому не каждый зажигает огромный костёр. Кто-то – маленькую лампу, которая горит пусть не ослепительно ярко, но долго и ровно.

Песни Вероники Долиной вызывают у меня именно такое чувство «маленького света» – свечи или уютной домашней лампы. В них нет необратимой, преображающей концентрации высшего – но есть постоянное напоминание о нём, постоянная внутренняя работа. Шаг за шагом, день за днём.

Буду дорогу нещадно прокладывать

В этом снегу со слезами и без,

Палкою лыжною щупать, прокалывать –

Масловка, Дмитровка – так до небес.

А иного выхода нет. Видеть разницу между грубым и тонким тяжело, но несравнимо тяжелее жить во тьме и о существовании светлого, чистого, тонкого вообще не подозревать. Поэтому люди с богатым внутренним миром, на первый взгляд кажущиеся слабыми, на самом деле сильнее земных, «сильных», «защищённых».

Ты не отводишь взгляд, а я не в лад, не в склад

Твержу серьёзно:

Чем тут сидеть в клети, снимайся и лети,

Пока не поздно.

 

Пока тебя не обошли шары и змеи всей Земли,

Смеясь недобро...

Пока лицо не обожгли ветра и бури всей Земли,

И целы рёбра...

Хотя ты не бумажный змей,

хотя ты не воздушный шар,

Да и не птица.

Но не молчи и не сиди! А собирайся и лети,

Чтоб возвратиться. Чтоб возвратиться!

Поэзия – не только крылья, это ещё и спасательный круг. Она не работает с какой-то придуманной, чужой жизнью. Она приходит туда, где, казалось бы, всё разрушено, – и воссоздаёт мир в правильном свете, только – на этот раз – делая его неуязвимым. Превращает трагедию в сказку – или в легенду. Это лучшая прививка от жестокости и неплохое средство от боли. Тяжело иметь дело с реальностью напрямую. А через искусство – в самый раз.

Чтобы не бояться, надо знать. Пережить трагедию в реальности и стать от этого чище – не у каждого хватит сил. Но пережить трагедии мира через культуру – необходимо. И чем раньше, чем сильнее, чем острее – тем лучше.

Стань бродяга, последний бражник,

Всё пропей – с головы до ног,

Но не будь ни тюремщик, ни стражник –

Это всё палачи, сынок.

При всей их мягкости, песни Вероники Долиной ничего не прячут, не приукрашивают. В них нет слащавой розовой подсветки. Как это ни парадоксально, сказки очень реалистичны. Наверное, это самый реалистичный способ мышления.

Долинские сказки вовлекают каждого в культурное пространство. Неважно, в какое – в собственное ли, например, в воспоминания детства – или в придуманное, или в какое-то конкретное, например, в старофранцузское… действуют они по одному принципу: дают вещам и событиям новые смыслы, а человека делают менее уязвимым к воздействиям всего того, что находится вне культуры. Культуре испокон века противостоит хамство, аристократизму – плебейство, сказке – штамп…

И, что самое главное, из своего незримого волшебного пространства песни меняют зримую жизнь. Спетое – сбывается.

Слово обладает огромной силой, которая утраивается в соединении с музыкой. Получается некая магия, прорастающая из домашнего быта, из обычной – и в то же время необычной, никогда не повторяющейся – жизни на высшие уровни мира, где живёт утраченное здесь.

И происходит это без пафоса, очень спонтанно, ведь и песни спонтанны. Это не программные заявления, это черновики, наброски, дневники. Не только дневники Вероники Долиной как менестреля, но и наши с вами как слушателей – ведь они проникают в нашу жизнь, становятся её частью. Насколько большой частью? Одной из составляющих алхимической реакции, превращающей действительность… в легенду, в историю. В любовь.

Так не верь глазам, чужим голосам,

ни альтам не верь, ни басам.

А бери всеми пальцами мой бальзам

и уносись к небесам.